День Д. Петербург

Kill the babka!

Речь не столько о Фёдоре Михайловиче, хотя и о нём тоже. И не только о Родионе Романовиче, хотя и он тут — не последняя фигура. Один июльский день в петербургской литературе, среди дворов-колодцев, не-сетевых книжных лавок, пышечных, летних террас маленьких кафе, где-то между Гоголем и Хармсом, в Петербурге Некрасова и Достоевского. Можно написать рассказ-бродилку, вроде джойсовского «Улисса», для памяти.

---

Сенная площадь, Кокушкин мост, Столярный переулок, Казначейская улица, Вознесенский проспект, Средняя Подьяческая и, куда ни повернись, везде — Канава. Неслучайные перекрёстки главного петербургского мистификатора. Да ещё Николай Васильевич, сжигающий в «Неаполе» своего «Кюхельгартена». Для меня интуитивно, бессознательно они всегда были писателями с одной полки.

Кружение по маршрутам Раскольникова вызывает такое же, как у него, лёгкое головокружение, полузабытье; душный июльский морок затягивает в пространство романа, откуда боишься не выбраться через два часа чистой метафизики. Я открыла «Преступление и наказание» с совсем другими глазами, и это незабываемый опыт, который перевернул школьное воспоминание о романе, превратив его из классики русской литературы в живой параллельный мир Сенной площади, «Вяземской лавры», «Малинника», Таирова переулка, петербургских трущоб. Неужели я здесь живу?..

В Столярном ненавидят Раскольникова, на Средней Подьяческой чтут Алёну Ивановну, используя как бренд.

В экскурсии научного сотрудника музея-квартиры Елены Николаевны Долгих, без достоевщины о Достоевском, так здорово, плотно, динамично закручены сюжет романа, его дороги, его герои, биография писателя, история, литература, место и время действия, что, кажется, даже если ты не читал, не знал, ненавидел Достоевского, становится жутко интересно, что же там, под обложкой.

День длился бесконечно, разверзаясь до шести частей с эпилогом, погружая в себя, как в омут, нарушая линейность времени.

День Д.

---

В «Подписных изданиях» на Литейном многолюдно и шумно. Зато на углу Маяковского и Некрасова, в «Во весь голос», который старожилы помнят ещё как аптеку, тихо, прохладно и свободно.

Мы купили носовские «Колокольчики Достоевского» и «Кошмар на цыпочках» Данелии.

Книги, захватив однажды, имеют свойство не отпускать.

---

На завтрак — пышки на Садовой, 32, потом — alma mater и мостик с грифонами (во дворе снимали какое-то кино, на тумбе — афиши «Раймонды» и «Петрушки», перед входом — красный флаг, спортбаза — все так же стоит в стороне), на обед окрошка в «Ферме», на ужин кофе и пирожные в «Буше» на углу улиц Жуковского и Восстания. Мы повздыхали по кому-то помешавшему Хармсу, которого закрасили, оставив пустоту, и выпадающим старушкам, по концертам в БКЗ, по ушедшей юности.

А Петербург — город безвременья, замер в знойном мареве. Зависая в нём неслучайно и не проездом, главное — не пропасть.