Каждый раз, собираясь написать и опубликовать что-то критическое, я задумываюсь над тем, где проходит граница дозволенного. Я могу иметь какое угодно мнение о чем угодно, но его публичное выражение — совсем другое дело: другое право, другая ответственность.

А между тем, знойный июль начался не на Сенной площади и не на Офицерской, не с Фёдора Михайловича и не с Александра Блока, а — с пышек и кофе со сгущёнкой на улице Желябова. Как прелюдия к Зощенко и другим обитателям «писательского недоскрёба» — первый литературный опыт этого лета.

Предо мною рекараспласталась под каменно-угольным дымом,за спиною трамвайпрогремел на мосту невредимом,и кирпичных оградпросветлела внезапно угрюмость.Добрый день, вот мы встретились, бедная юность. Джаз предместий приветствует нас,слышишь трубы предместий,золотой диксилендв чёрных кепках прекрасный, прелестный,не душа и не плоть —чья-то тень над родным патефоном,словно платье твоё вдруг…

Речь не столько о Фёдоре Михайловиче, хотя и о нём тоже. И не только о Родионе Романовиче, хотя и он тут — не последняя фигура. Один июльский день в петербургской литературе.