Свидригайлов

Не то чтобы я не поверила, если бы кто сказал мне, что буду ещё раз читать «Преступление и наказание», но делать этого я, в общем-то, не собиралась (притом что другого Достоевского подумывала и перечитать). Однако же, душный городской июльский морок, экскурсионное блуждание вокруг Сенной, по ответвляющимся от неё закоулкам, по Столярному, по Вознесенскому, по Средней Подьяческой, вдоль мистической Канавы, петляющей так, что, куда ни поверни, везде в неё упрёшься, сделали своё дело: заинтриговали, опутали, околдовали, заморочили романом, который вроде читал, а как будто — и нет.

В самом деле, что я читала в школе?.. неужели этот роман?.. чёрт знает что я читала! В голове остались схемы, архетипы, идеи, концепции и — ничего живого, ни единой души, одни ноумены. А между тем (может, в возрасте дело?..), в нём столько простого человеческого, отзывающегося жалостью и болью.

Взять вот Свидригайлова: ничего из школьного курса о нём не вспомнить, кроме сладострастия, а на деле — ведь любит он Дуню и жить без неё не может, но хватает в нём силы и благородства и не тронуть её, и отпустить, и застрелиться, чтобы, упаси боже, не обвинили кого. И на Васильевский остров, на Малый проспект, к родителям невесты своей проститься пришёл и — помочь. И Соне на каторге — помочь. И сиротам Мармеладовым — чем мог.

Да ведь и Дуня не ненавидит его и не презирает, а верит в него и потому к нему одна пришла. Но — не любит. Не-любовь.

Отношение к детям многое говорит о человеке: в последнем сне, в лихорадочном забытьи жалеет Аркадий Иванович девочку, спрятавшуюся в тёмном углу трактирного коридора. Соню тоже всё время дети окружают: свои и Капернаумовых, и каторжане позже — они, как дети, их не обманешь.

Всего и греха-то у Свидригайлова, что полюбил невыносимо Авдотью Романовну, а — и как не полюбить-то?..

Она не только в высшей степени благородна, умна и образованна, но и красива — Фёдор Михайлович несколько раз это подчёркивает. Я этого не помнила совсем. Наверное, и внимания тогда не обратила.

Конечно, в юности я читала быстрее и больше, но сейчас — вдумчивей и внимательней. За грубыми мазками характеров и общими линиями сюжета проступают теперь люди, чувства, предметы, атмосфера, обстановка, город, среда. Адреса и направления, улицы и дома. Литературный текст наполняется воздухом, цветом, запахом, дыханием жизни. И вот уже это не концептуальный мир Родиона Раскольникова, а две недели летней жизни почти соседей. И — моей собственной, стоит только за угол завернуть.

P.S. «Колокольчики Достоевского» ждут своей очереди, пока в «Во весь голос».