-
Подписаться
Подписано
Уже есть учётная запись WordPress.com? Войдите в систему.
To be myself is something I do well
Всё лето пролежал на моём письменном столе четвёртый том Салтыкова-Щедрина: в нём «Дневник провинциала в Петербурге» и несколько коротких произведений («Дворянская хандра» среди прочих). Поздней осенью до них дошло дело.
Рассматривая немногочисленные тщательно подобранные фотографии, трудно не удивиться тому, какой разной получалась на них Цветаева в одно и то же время. Да и в жизни — так же…
Я принесла домой «Психею». Совсем немного (крайне мало) поэтов, у которых не смущает ни одна рифма, ни одно слово, ни одна строка, ни одна строфа. Марина Цветаева, при всех ее pro et contra, может быть, гораздо более многочисленных, чем у кого-либо, — первая среди них.
Надо, конечно, сохранить известную степень безумия, чтобы в 43 года продолжать любить стихи — читать, писать, изучать, как они устроены. Мечтая в далёкой юности связать свою жизнь с литературой, я вряд ли верила всерьёз, что окажусь в совсем другой, предельной прагматичной, жёсткой, циничной профессии. Но я по-прежнему люблю поэтов больше, чем финансистов, и изящную словесность больше, чем формы финансовой отчетности.
Я читаю теперь с карандашом, хоть это старомодно и наивно и раньше я этого не делала; каждая вторая книга — non-fiction. Пытаюсь разобраться, что произошло, как с этим жить, как это преодолеть, есть ли будущее. Это занятие неблагодарное, но в данном случае процесс важнее результата: пока я спрашиваю — я существую.
Я читаю немного, меньше, чем в далекой юности, но регулярно, используя для чтения все, что оказывается под рукой: смартфон, e-ink, ноутбук, компьютер. Но ничто не сравнится с типографским запахом новой книги, когда открываешь ее, касаешься плотной бумаги и перелистываешь бесцельно, вспоминая давно забытое ощущение чуда: огромный мир рождается внезапно из монохромных заполненных знаками страниц и захватывает воображение.
Татьяна Ларина всегда была моей любимой героиней. Не то чтобы мне хотелось быть на неё похожей и не сказать, что у меня было с ней так уж много общего (не больше, чем у других), — это совершенно абстрактная форма восхищения поэтическим идеалом, не пригодным для жизни и невозможным за пределами литературы, воплощение безмерной любви к роману и его автору, нашедшей объект поклонения.
Смотря «Мастера и Маргариту» в кино, нетрудно абстрагироваться от монументальной композиции романа, отложить ее в сторону, для вдумчивого чтения в тишине, для внутреннего диалога с самим собой. Выбор одной из нескольких сюжетных линий в качестве ведущей кажется единственно верным для экранизации…
Я не знаток жанра эссе. Читаю эссеистику мало, редко, беспорядочно, преимущественно литературную, хотя случаются вкрапления музыки, театра, кино. Эссе требует от автора предельной откровенности в разговоре с читателем, исключительной открытости перед ним; оно не терпит поверхностности и притворства…
«Преступление и наказание» — может быть, самый вненациональный, самый вневременной из романов Достоевского, и поэтому он легко ложится на любую традицию, любую культуру, любую эстетику, с разной степенью детализации и глубины разработки главной темы, которая безальтернативна: тварь я дрожащая или право имею?
Я здесь живу... 
Недавние комментарии