Лидия Чуковская. «Прочерк»

Я не знаю, что больше потрясло меня в тридцать седьмом: зверства властей или степень человеческой глупости?

Каждому нужен свой камертон, свой настройщик. Даже если к середине жизни все представляется ясным и понятным, а однозначность и определённость оценок — в меньшей степени происходящего вокруг, в большей степени своего отношения к этому — не оставляет пространства для манёвра. Нет-нет, да и возникает сомнение в собственной правоте, кажутся вероятными ошибка, пусть не слепота, но не всеобъемлющее зрение.

Бессмысленно кого-то убеждать, да и не нужно, но понять про себя, установить хотя бы временно безмятежную ясность внутри, достичь пусть жалкого подобия, но баланса — необходимо, чтобы жить с лёгким сердцем.

Странно заниматься политикой как профессией; не менее странно не то чтобы не интересоваться ей — делать вид, что тебя это не касается. Именно делать вид, потому что если в самом деле так думать, это уже — глупость.

Я ничего не могу изменить, но хочу понимать: от этого ужас, конечно, не перестаёт быть им, но хладнокровно и осмысленно смотреть ему в глаза — всё же благороднее.

Поколение, окружение Лидии Чуковской проделало длинный путь протяжённостью в десятилетия, чтобы понять, что произошло со страной, с ними в этой стране, что бывает так, как они не могли себе даже представить. Итоги неутешительны: в этом не было никакого смысла, никакой рациональной идеи, никакой если не все оправдывающей, то хотя бы объясняющей цели. Иррациональное стремление запугать, отыграться за собственное ничтожество, построить общество страха, потому что им легче управлять, если ты невежественное быдло, — ни грана мысли человека разумного.

Неверие в масштабы человеческой низости, вера в торжество справедливости — своего рода инфантилизм, избавление от которого обошлось дорого и стоило жизни многих ни в чем не виноватых. Занимавшихся совершенно отвлечёнными не то что от политики — от сиюминутной жизни как таковой — вещами вроде теоретической физики или детской литературы. Если ты издаёшь книжки для детей — тебе впаяют участие в контрреволюционном заговоре с целью свержения советской власти, если физик-теоретик — «теоретическое обоснование необходимости террора». И расстреляют — по «чистосердечному признанию». То, что там бьют, Бронштейн угадал ещё до ареста. Интеллигентное окружение стыдливо отводило глаза, предпочитая об этом не задумываться: маленькие литераторы в масштабах государства ничего не значат, никак не связаны с политическими процессами. Их «купили» возможностью работать. До поры. Но оказалось, что душевное благополучие наказуемо не менее, чем материальное.

Каждый слой населения должен получить причитающуюся ему долю страха.

Сам я в ту пору воображал себя весьма начитанным и, приехав из Иркутска в Ленинград, беспокоился, где я найду ещё таких же начитанных, как я сам. [Геша]

Не то с теоретической физикой: она дело государственное. Ответа на вопрос, почему расстреляли Бронштейна и выпустили Ландау, нет. По кочану. Воспитание напуганной ощипанной курицы, трусливо жмущейся к кирзовым сапогам вождя во всех социальных слоях и профессиональных группах. Это довольно быстро понял и ясно сформулировал Герш Исакович Егудин (Геша). Его появление на страницах книги — один из немногих светлых эпизодов. Среди других — дома и улицы любимого Ленинграда: Петроградская сторона, «Детгиз» в доме Зингера, квартира Маршака на углу Литейного и Пантелеймоновской, а между Загородным и Рубинштейна в одной из комнат книги под потолком и Матвей Петрович на лесенке. Напротив через улицу окна Рахили Ароновны, двоюродной сестры Ландау, к которой можно прийти пить чай глубоко за полночь, потому что никто не спит. Последний яркий луч — работа над «Солнечным веществом». Сестрорецк растворяется в тени.

Остальным было трудно смириться с подобным абсурдом: он напрочь рушил идеалы просвещённого общества. Следовало бы признать, что культура и цивилизация зашли в тупик, а человек — существо ещё более дикое, чем лесной зверь, и, помимо естественного отбора и борьбы за выживание, его поступки определяются совершенно невозможной для животного подлостью. Это осознание оказалось не совместимым с жизнью большинства как литераторов, так и физиков-теоретиков, не говоря о других.

Пули в затылок в подвалах Большого Дома и Лубянки, прочерки в свидетельствах о смерти, выданных спустя десятилетия, браки с погибшими по суду через двадцать лет после расстрела. Неужели этого недостаточно? неужели нужны какие-то ещё аргументы и доводы?

Но людская глупость безгранична, и душит бессильная злоба: как можно жалеть не спящих по ночам палачей?! заикаться о вине попавших в такую же беду товарищей по несчастью?! продолжать верить, что придёт барин и всех рассудит по справедливости, и нас-то, то есть невиновных, непременно отпустит?! Когда, когда он судил по справедливости и жил по закону?! Мир в принципе несправедлив, а в отдельно взятой стране — особенно.

Я не умела прощать людям непонимание. <…> Главная мука моя: невозможность объяснить, доказать и полная беззащитность, бездоказательность моей правоты.

Правота при беспомощности выводила меня из равновесия. Взрывы бешенства были не взрывами силы — скорее бессилия. <…>

Как объяснить человеку, повторяющему пословицу [Нет дыма без огня], что, повторяя её, он становится соучастником кровавых злодейств? Что аксоимы житейского здравого смысла непригодны для объяснения огромных исторических событий? Что ложь бывает совершенно чистой, без малейшей примеси правды?

«Прочерк» — обратное пророчество, прозрение, направленное в прошлое. На него ушли годы, и так быстро забыты, потеряны его плоды. И снова — поиски сверх-задач, не доступных обывателю причин, готовность согласиться с собственной неспособностью понять быстрее, чем признать чужую глупость и мерзость. А король-то голый! Старый и больной.

Неужели были напрасны мучительная, кровоточащая, неоконченная исповедь длиною в жизнь, вечно пульсирующая глухая боль, длящееся покаяние, необретённое прощение? Лидия Чуковская так и не приняла, мне кажется, потери Матвея Петровича, его невыносимой судьбы, его жуткой в своей молниеносности гибели. Его ослепительная исключительность, его феноменальный, живой, подвижный ум так плохо увязываются с серой безысходностью застенков, что произошедшее не укладывается в голове: чуткий, благородный, образованный, невероятно одарённый. Он оказался среди многих безвестных пропавших.

«Прочерк» — не только попытка памяти, но и поиск правды, безжалостной и жестокой.

Как это произошло? Кого это не касается?

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: