Наталия Гинзбург. «Все наши вчера»

В деревне Бог живёт не по углам…

Иосиф Бродский

В детстве никто не учил меня молиться, да и сейчас я в церковь не хожу. Но способность к диалогу с Богом кажется единственным путём к спасению, когда исчерпаны все поводы для надежды. Я благодарна, что мне дано это последнее утешение.

Возможно, Ипполито не умер бы, если бы в детстве его научили молиться.

---

Хоть говорят, что итальянский лучше всего подходит для страсти, думаю, Бог его тоже принимает. Я плохой знаток итальянской литературы, но в романах XX века, которые читала, присутствует этот тихий божественный свет, будь то неаполитанские задворки, благородные улицы Турина или деревенское захолустье в южной Италии.

Данило говорил, что, как только родители прекращают нас воспитывать, мы должны начать воспитывать их, нельзя же оставить их такими как есть.

В романе Наталии Гинзбург нет героев и злодеев, праведников и подлецов, нравоучений и морали, но есть естественность жизненного пути и множество личных выборов. Одними можно восхищаться, другие — не одобрять, но в них нет места для ненависти и злобы, а есть стремление пройти свой путь, умение принимать жизнь и живущих в ней людей такими, какие они есть. В тех обстоятельствах, которые они не в силах изменить. Без пафоса и ложных смыслов Наталия Гинзбург показывает бессилие обычного человека перед лицом фашизма, перед железобетонной стеной политического режима, перед системой.

Эмануэле пересказывал новости, которые слышал по радио, но ничего важного в них не было. Немцы и остальные вели позиционную войну на линии Мажино и на линии Зигфрида, никто не проигрывал и не выигрыал, только периодически стреляли в воздух. Эмануэле ворчал, что позиционную войну изобрели, чтобы он изнывал от скуки, что никто не выиграет, никто не победит, позиционная война может длиться вечно.

Но Ченцо Рена говорил ему по-турецки, чтобы тот не обольщался, война продлится очень долго, итальянцы плохо сражались, потому что обувь у них была плохонькая и потому что им не нравилось воевать, зато у немцев с обувью и с прочим всё в порядке и воевать им нравилось, потому что нравилось убивать.

В незамысловатых повседневных делах и заботах жители Борго Сан-Костанцо ведут свою персональную борьбу за возможность далёкого будущего, как умеют, как знают. Они сомневаются, задают вопросы, пытаются найти ответы, приходят за ними к городскому утешителю Ченцо Рене, не забывая при этом о вине, и в этом неостанавливающемся круговороте — их терпение и стойкость, мужество и сила, а в конечном счёте — способность к сохранению жизни и спасению души.

Эмануэле говорил: «Если не найдёшь никого, кто на тебе женится, Кончеттина, я сам на тебе женюсь. Мне не важно, чтобы дом был вылизан, и на тараканов плевать. Конечно, я бы пошёл на жертву, потому что мне не очень нравятся женщины с плоской грудью. Уж если совсем никого не найдёшь, я тебя возьму, так и быть. Или выйдешь за Ченцо Рену, он очень богатый, покажет тебе Константинополь и объяснит, кто такие крестьяне».

Но никто не пришёл, никто ничего не сказал, никто даже не поинтересовался, вернулась ли она домой, — Ипполито думал только о наступавших во Франции немцах, синьора Мария проводила дни у Кончеттины, шила приданое ребёнку, который должен был вот-вот родиться, Джустино готовился к эзкаменам вместе с долговязой и тощей девушкой. Анна была одна, совсем одна, никто ей ничего не сказал, одна в своей комнате — в помятом, выпачканном травой платье, с дрожащими руками.

Все выбежали поглазеть, кого взял в жёны Ченцо Рена, и огорчились, увидев молоденькую жену, непричёсанную, в доходившем до щиколоток плаще Ченцо Рены. Пришли к заключению, что она похожа на дочек торговца тканями, только похуже, ещё заключили, что незачем было ездить в такую даль за такой-то женой.

Прекрасная, простая, лёгкая мудрость итальянцев: любое стремление сохранить в себе человека заслуживает уважения; каждый имеет право быть услышанным и понятым; даже оступившийся достоин внимания и соучастия. Не судите да не судимы будете.

Ченцо Рена сказал Анне, что ему будет жалко печального доктора, если на его место действительно приедет другой. А ещё сказал, что ему жалко всех людей, если к ним присмотреться, но, если честно, надо уметь заглушать лишнее сочувствие, которое возникает, если присмотреться поближе.

Любой подвиг поднимает на запредельную высоту.

С какой это стати, возражал Ченцо Рена, о мёртвых надо говорить так, как если бы они были живы, сам он не хочет, чтобы после его смерти ему поклонялись на коленях, он хочет, чтобы его честно оценивали.

---

Трудно сказать что-то о переводе, не зная оригинала, но русская версия романа (перевод — Анны Ямпольской) кажется безупречной. Приглушённая, неброская эстетика неспешно текущего повествования незаметно завораживает, околдовывает, окутывает, как майский сиреневый туман. В романе нет диалогов, и удивительно, насколько этого не замечаешь, потому что итальянская речь без перерыва звучит в ушах во время чтения. Закрываешь книгу — и ещё долго слышишь её отголоски на главной площади Борго Сан-Костанцо, ещё долго стоят перед глазами сумерки, накрывающие бескрайние зелёные поля и рыжие черепичные крыши в «Вишоле», ещё долго ловишь знакомые запахи земли обетованной.

P.S. Добавить «Семейный лексикон» на книжную полку.