Юрий Трифонов

Быков увлёк меня Трифоновым: я прочитала «Дом на набережной» и «Обмен», «Предварительные итоги», «Другую жизнь» и «Долгое прощание». Пожалуй, Трифонов — один из лучших советских писателей.

---

Он откровенно пишет о тех вещах, обсуждать которые как-то не принято, а принято — стыдливо замалчивать, притворяясь, что их не существует. Точнее, они не должны волновать. А если волнуют, то это — мещанство: советские граждане испорчены пресловутым квартирным вопросом, а также тем, что где достать, как угодить и не потерять лица, как жить в согласии с совестью. В конечном итоге все это сливается в уже экзистенциальный вопрос — как жить.

Трифонов, кажется, впервые поднимает в литературе целый пласт проблем, обострившихся в советском обществе эпохи застоя и плавно перекочевавших, испытав определенные трансформации, в современность. Проблем вроде бы «мещанских»: как съехаться, как разменяться, как ужиться с родителями мужа или жены, с собственными детьми, как дружить с друзьями супруга, как не вылететь с работы, как на неё устроиться, как занять и у кого.

Всякий брак — не соединение двух людей, как думают, а соединение или сшибка двух кланов, двух миров. Всякий брак — двоемирие. Встретились две системы в космосе и сшибаются намертво, навсегда. Кто кого? Кто для чего? Кто чем?

Эти вопросы рождаются в кругу образованных, интеллигентных, воспитанных людей — герои Трифонова вращаются преимущественно в академической или в крайнем случае в творческой среде, они гуманитарии и гуманисты. В русской литературе это ново — такие люди должны думать о «духовном». И вот поди ж ты — житейские, неудобные, неприятные вопросы невиртуального мира: с кем жить, что есть, где спать.

---

«Дом на набережной» — наверное, самая известная из «московских» повестей, но мне больше понравились «Предварительные итоги» и «Другая жизнь»; «Долгое прощание» — слишком удручающе.

Но в истории Глебова есть одна очень важная линия: как постепенно, незаметно для самого себя, маленькими шажками человек превращается из латентного в открытого подлеца. Такой своего рода каминг аут. Он мог бы всю жизнь прожить вполне порядочным человеком, случись ему учиться в другое время; неизбежность нравственного выбора в судьбе могла и не выпасть. Но — не повезло остаться в стороне, уклониться, избежать, миновать: проклятая фортуна подставила подножку. А Глебов — он ведь не Лёвка, который прирождённый подлец с далеко идущими планами, не представляющий, что крутиться можно как-то по-другому, можно вообще не крутиться.

Да что я могу! — прорычал вдруг Лёвка. — Я кто, директор? Замминистра?

— Ты можешь. Мы знаем. Ты окружил себя таким количеством подлецов, что практически…

Глебов — совершенно обыкновенный, как любой другой, в котором — я в этом абсолютно уверена! — всегда таится зерно морального сомнения. Разница лишь в том, что некоторые (их меньшинство) способны противостоять, устоять, побороть эту трусость, вовремя её в себе обнаружить и осознать и принять решение с ней бороться во что бы то ни стало, в то время как прочие (Глебов в их числе) предпочитают не понимать, что происходит.

Глебов не превратился в подлеца — он не смог его в себе победить.

---

«Предварительные итоги» — повесть грустная, почти как фильм «Кот» с Жаном Габеном и Симоной Синьоре, и очень правдивая. Вроде будто насмешка над интеллектуальной элитой — бесятся от безделья, а на самом деле — это состояние, когда жить вместе иногда до смерти тошно, но так много связывающих уз и так мало сил их разорвать, отнюдь не экзотическое.

Когда всё кончилось, наступила тоска. Вот в чём дело. Мы больше не ругались с Ритой, мы просто обменивались мнениями. Она говорила: «Когда три эгоиста живут вместе, ничего хорошего быть не может». — «Да, но у каждого эгоиста есть выход, — говорил я. — Найти доброго человека, который будет ему всё прощать». — «Это такая волынка — искать доброго человека. Я устала. Я уже старая женщина». — «Ничего, охотники на тебя найдутся». Так мы разговаривали за завтраком, а Кирилл сидел тут же и читал газету.

Душевная усталость в самой безысходной её фазе — слишком типичный признак среднего возраста, когда дети выросли, родители состарились, а эйфория от жизни куда-то подевалась.

Мне уже сорок восемь, а выгляжу лет на десять старше. От сидячей жизни и неумеренного курения моё лицо приобрело желтоватый оттенок, одрябло, под глазами у меня мешки, которые темнеют и увеличиваются, когда накануне «расширишь сосуды». Раньше я пил порядочно, называл это «расширить сосуды», теперь же врачи запретили, да и сам чувствую: после трёх, а то и двух рюмок сердце колотится неимоверно и задыхаюсь». Курить тоже заставили бросить. Но дело не в том. Совершенно не в том! Можно болеть, можно всю жизнь делать работу не по душе, но нужно ощущать себя человеком.

Трифонов — писатель, тонко чувствующий время и цепко улавливающий его характерные черты. Однако при этом всем его повести отличаются парадоксальным надвременьем и удивительной глубиной погружения в себя: все эти размышления на пятом десятке слишком хорошо знакомы и имеют свойство занимать голову вне зависимости от окружающей обстановки.

---

«Другая жизнь», напротив, дарит надежду. Она вспыхивает мимолётной, слабой искрой, лёгким намёком в самом финале, после тяжёлых, болезненных, невыносимых воспоминаний о прошлом, после самого этого неотступного прошлого, ходящего по пятам, дышащего в спину, вроде бы, в меру счастливого, но тянущего, давящего, состарившегося. Свекровь на ночной кухне, дочь, юности которой претит жить тем, что прошло, и безграничное одиночество Ольги Васильевны, которому, кажется, не будет конца.

Этого вопроса насчёт соды, невидящих глаз — не забыть. Потому что вдруг глянуло явственно то, что днём скрыто. Ночью обнажается истинное. Ольга Васильевна плакала, а старуха смотрела с ненавистью. Самые горькие разговоры бывали ночью.

Но он есть; по крайней мере, теоретически возможен, и ради этого шанса, пусть мизерного после длинной, удавшейся, рано и внезапно оборвавшейся смертью жизни, стоит продолжать.

И вот он исчез. Его нет нигде, он присоединился к бесконечности, о чём говорил когда-то легко, куря сигарету. Боже мой, если всё начинается и кончается химией — отчего же боль? Ведь боль не химия? И их жизнь, померкшая внезапно, как перегоревшая лампа, разве была соединением формул? Человек уходит, его уход из мира сопровождается эманацией в форме боли, затем боль будет гаснуть, и когда-нибудь — когда уйдут те, кто испытывает боль, — она исчезнет совсем. Совсем, совсем. Ничего, кроме химии… Химия и боль — вот и всё, из чего состоит смерть и жизнь.

Вся повесть — это тягостное сожаление, и только последние несколько абзацев — другая жизнь; и этот контраст длиннот крайне важен — он и создаёт эффект возможного будущего, пусть робкого и уже не полной грудью, но — вдоха.

Наверху был ветер, вдруг ударило резким порывом. Она потянулась к нему, чтоб заслонить, спасти, он её обнял. И она подумала, что вины её нет. Вины её нет, потому что другая жизнь была вокруг, была неисчерпаема, как этот холодный простор, как этот город без края, меркнущий в ожидании вечера.

---

Для прозы Трифонова не скажу, что нужно постареть, но помудреть и успокоиться — точно.