Павел Селуков. «Как я был Анной»

— Всё у нас хорошо, но дальше так жить нельзя.

Старик Кабаев уважал Сурка за такие вот нетривиальные мысли. Действительно, жить вроде бы можно и в то же время — нельзя».

«Костромская четвёрка»

«Добыть Тарковского» — беззлобный, не слишком изысканно матерящийся, бравирующий своей пэтэушностью, непутевый, не нашедший, но не бросивший искать свое место в жизни лирический герой, не лишенный чувства юмора, бытового благородства и сострадания к окружающим. Все это — на фоне муторной Перми девяностых, мыкающихся потерянных людей, всеобщей пустоты, нищеты, бессмысленности. И тем не менее, во всех рассказах — тени, искры, всполохи надежды.

В «Как я был Анной» такого почти нет. Истории нет-нет, да и забегают в безрадостное, выхолощенное, беспросветное, технологично монотонное и, увы, не недостижимо далекое будущее, в которое мы имеем все шансы попасть. Существующий мир плохо пригоден для жизни и даже для литературы — тесен и невыносим. Самое время для поисков Бога.

«Этот вопрос в нашем монастыре довольно остро стоял. Потому что газету сначала я прочитал, а потом и вся братия. На самом деле это бездна вопросов, текучесть такая мёбиусная. Во-первых, если человек уже создан по образу и подобию Божьему, то как же он псина? Во-вторых, где свобода воли? Тут братия разделилась кардинально. Одни взяли сторону Кальвина, то есть богослова Осипова, другие грудью встали за Армянина, сирень митрополита Сурожского из Англии. По первым выходило, что человек живёт и действует внутри Божьего плана, где всё предопределено, но человек подробностей предопределения не знает, а поему как бы орудует свободно, хотя на самом деле и нет. По вторым выходило, что никакого Божьего плана нет, иначе неэтично, иначе Бог специально Адама яблоком накормил, определил к грехопадению, довёл до ручки, а потом, чтобы человек на той ручке не удавился, послал на Землю во искупление людских грехов своего сына Иисуса Христа, чтобы он принял смерть мученическую, какая Мелу Гибсону и не снилась, а потом воскрес ради общего спасения, которое через веру в Него приходит ко всякому человеку. Вторые говорили первым: «У вас не Бог, а дитя злое, которое муравьям лапки отрывает и лупой их жжёт!» Первые говорили вторым: «Ваш Бог дальше носа своего не видит и слаб, как человек обыкновенный!» На это вторые отвечали первым: «Окотитесь! Иисус — Богочеловек, а не Громовержец! В том-то и его божественность, что он самый человечный из нас!» Первые не соглашались: «Сперва Бог Он, а потом человек! Да и как вы смеете с Христом себя сравнивать? Он от Духа Святого рождён непорочной Девой Марией, а вас всех папки с мамками настругали!»

Прения по этому вопросу заняли монастырь на три месяца, пока настоятель не вывесил объявление: «Вопрос отсутствия или наличия свободы воли у человека обсуждать строго запрещается! Иначе — анафема».

«В Архангельск к девочке-собаке»

Но — Бог умер, и жизнь — бессмысленна, хотя время от времени хочется себя о нём спросить и найти какой-нибудь хоть сколько-нибудь вразумительный ответ.

Любой человек, осиливший любую из книжек Ремарка, рано или поздно задаётся глупым вопросом о смысле жизни».

«Святая троица»

«Я, может, из дома вышел ради булочки и смысла жизни, а больше, может, не из-за чего. А может. Я вышел, чтобы найти мужика и с ним поговорить. О собаке, футболе, собирательном образе женщины, обозначенным ёмким словом «сука», или о водке, или о бане, где уши трубочкой и на пол охота лечь, но ты не ложишься из чести. Это раньше честь была в доспехах и с мечом, а сейчас она, может, с веником и голая».

«Усыпить Банди»

И остаётся — литература.

«Я, как бы это сказать, стал легко подвергаться трагическим идеям и трагическому образу. Мне нравились книги, где герой погибает в конце. Особенно нравилась Библия. Возможно, я превратно понял христианство. Жизнь рисовалась мне недолгим, но предельным напряжением сил, оформленность которым придавала смерть».

«Святая троица»

«Вообще говоря, в смысле книг и всяких постмодернистских передёргиваний наша троица своё дело знала. Мы были идиотами не в классическом виде, а как Базаров, с идеями и мечтами».

«Швеллера»

«Мой знакомый поэт Женя Чаплин однажды загулял. Отмечали день рождения сварщика Ромы. Судя по торжеству, Рома был уникальным человеком, потому что рождался три дня подряд. В первый день пьянство носило пристойный характер — лес, шашлык, умеренная тяга к уважению. Однако утром Женя проснулся от тремоло верхних конечностей и кошмаров. В окно заглядывал блестящий июль, а жить не хотелось совсем. Чтобы лучше прочувствовать это поэтическое состояние, Женя вышел на улицу. На улице, кроме витамина D, не было никого. Вдруг из-за угла возник Рома. Явление Ромы граничило с чудом. Женя вскрикнул. На вытянутых жилистых руках юбиляр нёс ящик «Балтики 7». Вскоре вокруг ящика образовалась компания. Ящик напоминал чёрную дыру, притягивающую к себе всё.

Примерно через пять часов Женя решительно разорвал отношения с действительностью. Рома взял его за ноги и потащил в сторону. На третий день Женя проснулся поцарапанным. Во рту было сухо и сомнительно. Сообразуясь с предыдущим опытом, Женя пошёл на улицу и позвонил Роме. Тот прибыл сразу, потому что не спал уже два часа, размышляя над бренностью бытия. Денег не было у обоих. Мечты о водке опрокинули горизонт».

«Поэтический разбой»

Или — ничего не остаётся, кроме…

«Пермяки — очень аскетичные люди. Мы легко обходимся без роскоши, например, общения.

Но вернёмся к котельной. В ней сидят слесари. Внутри слесарей сидят разнообразные внутренние миры. Миры эти объединяет общая идея. Это не Родина, православие, президент или русский язык. Это элементарное желание выпить. Слесари никогда не нажираются. Этой роскошью они тоже брезгуют, потому что в любой момент может подоспеть шабашка. Шабашка для слесаря — это как найти разряженный телефон после долгих поисков. Или когда пьяный папа, запустив в тебя бутылкой, специально промахивается, и ты вдруг понимаешь — любит».

«Слесари».

Тоски?..

«Некоторые замерзают, но в основном инфаркты, конечно. В России ведь живём. Сердца-то не казённые, долго в себе не поносишь. Выговориться надо, всплакнуть.

А кто выслушает, если не берёза? Дуб разве выслушает? Ясень, я вас спрашиваю, выслушает? Осина вообще хамит! Про тополь и говорить нечего — гопота. Только и умеет, что матом крыть».

«Про берёзы»

Спонтанного абсурда?..

«Вчера вышел. Смотрю, у входа в продуктовый «сапог» стоит. Кузов открыт. В кузове мешки с картошкой — сетки по тридцать килограммов. И никого. А я ведь всю неделю думал про спонтанность. Готовился к ней изо всех сил. Совершенно извёлся по поводу затаенности своих психических реакций. Аппетит стал терять на третьей перемене блюд. Короче, схватил я мешок с картошкой и побежал. Куда побежал, зачем побежал — Бердяев знает.бегу и прямо чувствую, как трещит по швам мировой детерминизм. На самом деле это сетка трещала. Дырявая попалась».

«Бердяев»

Иногда проступают признаки узнаваемой нормальности.

«Утро. 2019 год. Пермь. Я не спал всю ночь, потому что смотрел сериал «Гримм» (я страдаю алкоголизмом, биполярным расстройством и приступами бессонницы). Юля, моя жена, зло красилась у зеркала в скверном настроении, как, наверное, и все нежаворонки. Она проспала электричку и теперь ей предстоял утомительный путь в офис на двух автобусах Была середина ноября, однако за окном подтаяло и капли надоедливо дзинькали по металлическому карнизу. По утрам я стараюсь не говорить с Юлей, чтобы не стать мишенью. Даже двое наших котов — девятилетний толстяк Стивен, которого мы подобрали в продуктовом магазине, и двухлетняя вертихвостка Шмоня, спасённая нами на Ласьвинских хуторах, — и те предпочитают таиться, откладывая просьбы поесть на попозже. Я делал вид, что сплю. Минут десят Юля носилась по квартире фурией.

Наконец свет погас, лязгнула дверь и воцарилась приятная тишина».

«То утро»

«Я преодолевал кризис среднего возраста и ещё двух человек — жену и маму. Нет, ещё я преодолевал одного ребёнка, коллекторское агентство «Кавказ» и выплаты по ипотеке, но это в довесок. Я не знаю, как оно так сложилось, как-то само сложилось, а когда сложилось, было уже поздно. Ретроспективно я неглупый человек, а перспективно — дурак. Хорошенькая перспектива, ничего не скажешь».

«Нерай в шалаше»

Здесь и Гоголь, и Салтыков-Щедрин, и Зощенко, но похожим хочется быть только на Чехова. Довлатову это не удавалось, ведь он был мизантропом. Павел Селуков в этом смысле — вполне себе Чехов нашего времени.

«О роли культуры в жизни мальчиков» — короткий рассказ о нашей идиотской жизни от начала до конца, но с заслуживающим уважения финалом.

«Потому что когда повертел во рту «пошёл на хуй», да так и не сказал… Это ведь и есть культура».

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: