Василий Пушкарёв

«Правильной дорогой в обход» Катарины Лопаткиной.

«Тихая война Василия Пушкарёва».

Мне очень хотелось бы ошибаться, но, боюсь, имя Василия Алексеевича Пушкарёва ничего не говорит широкой публике, а, между тем, единицам людей русское изобразительное искусство обязано столь же многим: благодаря 72 научным экспедициям в Новгородскую, Псковскую, Ленинградскую, Архангельскую, Мурманскую области и Карельскую АССР фонд Русского музея пополнился более чем 900 памятниками древнерусской живописи; заграничные поездки Пушкарева обогатили собрание работами Гончаровой (в том числе «Евангелистами»), Ларионова, Сомова (в том числе «Обнажённым юношей»), Бакста, уникальным архивом Бенуа и др. Музейное дело — мир особый: найти, приобрести, сохранить. Здесь мало быть знатоком — надо стать собирателем и хранителем, хозяином и дипломатом, беззаветным служителем будущего национальной культуры.

Я пережил на посту директора Русского музея эпоху Сталина, «великое десятилетие» Хрущева и «благоденствие» брежневского времени. Несмотря на различие этих исторических эпох, в них было и нечто общее. Существовала и исправно действовала триада правил: инициатива наказуема, за самостоятельность надо платить и, если идти правильной дорогой в обход, то можно кое-что сделать.

«Искусство, которое никто не видит» теперь в изобилии представлено в залах постоянной экспозиции и на ещё идущей выставке «Наш авангард», является гордостью и бесценным сокровищем собрания, но ни словом, ни строчкой не упомянуто имя Василия Пушкарёва, вытащившего из небытия русских авангардистов, оберегавшего их от непрекращавшихся агрессивных нападок и упрёков со стороны официальной советской культуры, сохранившего их для потомков на заколоченных чердаках и в подвалах Русского музея.

Эти кладовые советских музеев — места страшные. Кандинский навален на Малевичей, Шагалы повсюду, некоторые висят на стенах, некоторые лежат на полу. Короче, беспорядок.

Директор музея, тем более в советское время, тем более такой величины, как Русский, — это умение договориться, организовать, убедить, найти средства, найти способ их перевести, найти возможность оформить и доставить, уладить формальности, быть настойчивым, упрямым и терпеливым, ходить бесконечными, тянущимися годами, утомительными дорогами в обход с одной единственной целью — вернуть искусство людям.

Основными направлениями в деятельности музея стали приобретение экспонатов, главным образом, советского времени, организация выставок незаслуженно полузабытых и забытых художников, организация постоянных экспозиций всех видов русского искусства.

Приобретать надо было подлинные художественные произведения, а их, как известно, создавали «формалисты». Это Куприн, Крымов, Лентулов, Машков, Кузнецов, Кончаловский, Фаворский, Матвеев, Конёнков, Шевченко и другие. За ними шли молодые «формалисты»: Дейнека, Чернышев, Чуйков, Ромадин, С. Герасимов и даже Пластов одно время ходил в формалистах. Естественно, я посещал мастерские этих и многих других художников, каждый раз увозя в Ленинград их произведения.

Бороться в этом нелёгком деле со всеми мыслимыми и немыслимыми препонами приходилось постоянно, ежедневно, ежечасно: нерасторопность советских посольств, усердие европейских таможен, конкуренция с Третьяковской галереей, близорукость Министерства культуры.

Не один год длилась история с доставкой архива Александра Бенуа, с получением «Обнажённого юноши», прибывшего в Русский музей без старинной рамы, с приглашением в СССР Марка Шагала. Судьба благоволила Пушкарёву, сводя его с такими невероятно преданными делу собирания и сохранения русского искусства людьми, как художник армянского происхождения Леонардо Михайлович Бенатов, торговец произведениями русского искусства Леон (Лев Адольфович) Гринберг: каждому из них в книге Катарины Лопаткиной посвящено по главе. Они достойны своих отдельных историй, своих книг — вызывающие восхищение своей самоотверженностью невидимые хранители русского искусства.

Портрет Василия Пушкарёва, написанный Зинаидой Серебряковой, — прекрасный эпилог удивительной истории легендарного директора Русского музея, оказавшегося в непростительном, чудовищном забвении. Между тем, это ли не героизм, достойный вечной памяти?..