Дмитрий Быков. «Время изоляции, 1951-2000»

Я заболела, неделю провела в постели и вспомнила вдруг, как я люблю читать. Непрерывно, с упоением, взахлёб. Я читаю всё время, немного, но регулярно, но читать запоем — ни с чем не сравнимое, почти забытое состояние.

Это не попытка уйти от реальности, а скорее наоборот — посмотреть на неё предельно трезво, широко открытыми глазами, задуматься, докопаться до сути, попытаться понять, что происходит, куда идёт и откуда взялось. И сделать это можно только если ничего не летит тебе в голову, то есть в абстрактном мире.

Чтение — процесс, позволяющий поддерживать мыслительную функцию, один из немногих, её стимулирующих, а человек думающий, даже если он ошибается, всегда предпочтительней болвана.

Началось всё со случайно попавшихся под руку/на глаза 50 лекций Дмитрия Быкова о русской/советской литературе второй половины XX века. И хоть я не очень жалую автора — ни как литературного критика (в меньшей степени), ни как писателя (в большей) — в одном потрясающем и редком умении ему не откажешь: он иногда так интересно рассказывает о книгах, что хочется немедленно их прочитать.

Вытащила на письменный стол Юрия Трифонова, «Алмазный мой венец», «Хулио Хуренито», Искандера и бондаревскую «Тишину», добавила в список «Жизнь моя, иль ты приснилась мне», «Улитку на склоне», «Большую пайку», Войновича и Александра Шарова.

Далеко не всё мне нравится в советской и постсоветской литературе, но читать любопытно (иногда в исключительно научном, философском плане). Закончив недавно «Историю русской поэзии», в одном я с Быковым полностью соглашусь: русская поэзия в XX веке звучала звонче, точнее, сильнее прозы: последней оказалось не под силу адекватно осмыслить тектонические сдвиги, происходившие в государстве, обществе, истории, в человеке. Но попытки зачтены и они самоценны.

Помимо прочего, Быков неожиданно объяснил одну очень простую вещь, о которой я сама не догадалась: чем так притягательна лирика Вероники Тушновой, притом что художественная сторона её стихов далеко не всегда безупречна, и это сильно мешает, и почему её в нескольких прекрасных песнях так интонационно точно интерпретировала Пугачёва. Все дело в «интонации здорового, самодостаточного человека, который ни на чём не настаивает, ничего не требует, если просит, то без надрыва». Профессионально состоявшегося поэта, спокойного и уверенного. Спокойной и уверенной женщины, даже когда сердце разбито.