«Июльский дождь» (1966)

Я люблю несоветское советское кино. Советское — по пространственно-временной принадлежности, несоветское — по интонации, эмоции, настроению, атмосфере. И дело здесь вовсе не в идеологической оппозиции советскому строю и нежелании вливаться в стройные ряды строителей коммунизма — различия лежат в плоскости исключительно художественной: другая система образов, другой киноязык, другой угол зрения. Действительность та же самая и герои всё те же, но они преломляются по-иному в глазах смотрящего и трансформируют взгляд на мир средствами кино.

Марлен Хуциев вообще и «Июльский дождь» в частности — именно такое расширение привычного. Фаната чёрно-белого кино, джаза, отвлечённых разговоров о смысле жизни и назначении искусства с длинными цезурами и неявными акцентами, меня утомляет киношное многословье: избыточность слов на киноэкране воспринимается как никчёмная суета, как признак недостаточного владения техникой, как безнадёжная попытка заползти на чужую территорию, обречённая на провал.

В «Июльском дожде» найден идеальный для кино баланс вербального и невербального: можно бесконечно смотреть начальные кадры будничной Москвы 1960-х и слушать звуковое многообразие московских улиц, сцену в квартире после похорон отца, объяснение Лены и Володи, вглядываться в лица пришедших на встречу ветеранов и с ветеранами, разглядывать москвичей, теснящихся под козырьками крыш в надежде спастись от проливного дождя и перешучивающихся между собой и с погодой, подслушивать сдержанные телефонные разговоры Жени и Лены, которые не знают, что друг другу сказать, но никак не могут прервать долгий, бесконечный, перемежающийся затянувшимися паузами и многодневными перерывами диалог.

И как объяснить, что одиночество не ощущается только в нём, а среди людей, играющих, поющих, пьющих, оно безгранично.