Василий Суриков в Русском музее

Вопреки опасениям, большого ажиотажа вокруг выставки Сурикова в корпусе Бенуа в новогодние праздники не наблюдалось. Вероятно, всему виной двадцатиградусный мороз, в который ни «Взятие снежного городка», ни «Переход Суворова через Альпы» энтузиазма не вызывают.

Знакомые со страниц школьных учебников монументальные полотна, представляющие выписанную в деталях панораму русской жизни, поражают не самим фактом своего существования за пределами книги, а той цельностью взгляда на описываемые события, которая теряется и становится незаметной, если не собрать вместе Ермака и Стеньку Разина, боярыню Морозову и Суворова, стрелецкую казнь (её не было, но незримое присутствие и настроение угадывались) и даже царевну в монастыре.

Это не нестеровская святая Русь светловолосых ясноглазных отроков, а дикая, варварская, безудержно жестокая, одинаково беспощадная к своим и чужим неумолимая наследница Орды. И это не русский бунт, бессмысленный и беспощадный, а обычный ход истории, неважно, в Сибири или в швейцарских Альпах, в ладье или в санях, в церкви или на миру. От жутких бездонных взглядов этих людей становится не по себе: многочисленные эскизы с крупными планами только усиливают эффект, и делается невыносимо страшно смотреть в такое прошлое, в полные злобы лица, покоряющие или покорившие.

Можно было бы все списать на манеру художника, но испанские и итальянские акварели прозрачны и воздушны, солнечны и легки; Петербург сумрачен, но светел; непарадные портреты написаны с домашней непосредственностью; в ногах старика-огородника свежая капуста. Этот малоизвестный Суриков показался мне, не большому поклоннику его живописи, гораздо интереснее и ближе, но в знаменитых работах поражает ошеломительная правдивость образов, которую упрямо не желают признавать привыкшие считать себя потомками славян.