Татьяна Толстая, Александр Тимофеевский. «Истребление персиян»

Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело.

Григорий Померанц

Я не поклонник прозы Татьяны Толстой: стилистика, образы, темы, идеи — всё мне неблизко, — но при этом читать и слушать её всегда неизменно интересно. Второе, пожалуй, даже больше: по счастью, в век телевидения и всепроникающего онлайна в этом нет недостатка.

«Истребление персиян» — книга условная, она в большей степени как раз про послушать и поговорить, бессистемная беседа обо всём на свете, в которой процесс важнее результата, поскольку сам по себе является наслаждением, и этот гедонизм, эта игра словами возведены в абсолют. Бесцельные бродилки по дебрям изящной словесности, где одна тема цепляет другую, переплетается с третьей, намекает на пятую и — выводит в итоге к Пушкину, Тициану или Висконти — и есть единственный смысл бытия. Или уж, по крайней мере, разговоров, чтения и письма.

Непрерывное пребывание в потустороннем, нездешнем мире искусства, в котором эстетика важнее содержания, потому что обсуждать её можно бесконечно, — то, чего всегда не хватало в жизни. Я из другой профессии, из другой среды, из мира с другими ценностями, книгами и картинами, но вечная тоска по итальянскому кино, по живописи Возрождения, по барочной музыке и божественности Слова никуда не уходит даже с годами, как и связанное с ней непреходящее культурное одиночество, разбавляемое время от времени редкими встречами, чтобы совсем не умереть или не сойти с ума.

---

Поразительно, как из одной-единственной написанной разными людьми книги возникает живой, из плоти и крови, с мыслями и привычками человек, которого, о котором ты ничего не знал. И даже если Шура Тимофеевский — в чём-то не более чем миф, его стоило изобрести ради «Истребления персиян»: он становится собеседником любого, каждого, взявшего в руки книгу. Она сохраняет самую зыбкую, самую хрупкую, самую неуловимую память из всех — память о человеке, и в этом её непреходящая ценность, её бесценность.

---

Духовное vs. плотское — это христианская, то есть западная антиномия. Потому что христианство — тоже Запад, причём не только в папском, но и в патриаршем, византийском обличии. Всё это — Европа: Константинополь так же, как и Рим. Европа ведь покоится на трёх китах — не на политкорректности, мультикультурализм и домах высокой моды, как толкуют наши газетчики, а на греческой мысли, римском праве и еврейской вере. И на этом же покоятся все наши представления о добре и зле, об устройстве мироздания, сам способ мыслить, сопоставлять, опровергать и прозревать.

Я, конечно, западник.

Ну, конечно, Запад непрост, конечно, многолик, конечно, он пропитан Востоком как ромом, равно как и в Востоке запечено много западных орехов; конечно, мы с вами на Западе замешаны, как на сметане и осевках муки — колобок; конечно — да-да-да, мы всё это любим, но — Восток древнее Запада, а потому и глубже, и мудрее, и мудренее; Восток был всегда, а Запад образовался после и в результате римских завоеваний; но самое главное, Запад хочет наслаждений на этом свете, а Восток — на том; Запад — это тут, а Восток — это там, Запад — это явь, Восток — это сон; Запад — это форма существования белковых молекул, Восток — это% смерть, где твоё жало?..

Но мы всё же не совсем о том. Мы о России, которая ни Запад, ни Восток, ни рыба, ни мясо, ни все, ни заря. Каков наш ответ на заботливый вопрос: «Каким ты хочешь быть Востоком: Востоком Ксерокса иль Христа?», где Ксерокс, персидский царь — нам в тему — олицетворяет варварство, тиранию, самодурство и так далее, в противовес человеколюбию и надрывной нежности, мыслимой в связи с фигурой Христа; так каков же ответ? — а без разницы, в том-то и дело!

Хотя эстетика ближе, кажется, восточная (а может, и нет: разве определишь?).

Чадра и мантилья, конечно, большие метафоры. И они по разные стороны баррикад. «Скинь мантилью», понятное дело, с Запада, «надень чадру» — с Востока. Очень соблазнительно пуститься в размашистые спекуляции: там, где Запад разоблачается, Восток кутается; где больше эроса, неочевидно, или даже очевидно, что в катании его больше. Нагота тупа, нагота однозначна.

И эротизм — тоже восточный.

Нет запрета, нет порока — нет и тайны, нет страстей, ничего нет, ни безоглядности тебе, ни самоотречения, одни права человека. Но они — не эротичны. Зато появились перспективы супружества; скука какая.

Пассажи про 1990-е прекрасны почти так же, как «Большая элегия Джону Донну»:

Я заходил в ларьки, павильоны, магазинчики, большие витринные пассажи, именуемые галереями, и вновь спускался в переходы, устремляясь к ларькам. За это время я видел трусы, чулки и бюстгальтеры, большой выбор часов и почему-то бриллиантов, парфюмерию всех марок, очень странные сувениры, и снова трусы, и много часов, и все виды запахов, и сверкающие ряды камней. И это везде от галерей до переходов. Да, ещё была та самая цифровая оргтехника и несъедобная пластиковая еда. Чайники отсутствовали.

<…>

Ближайшие чайники — на Цветном, примерно посередине, за цирком. Там хозяйственный, пахнущий стиральными порошками и садовыми удобрениями, полуподвал, в котором можно купить чайник, кофейник, мусорные баки индивидуального использования, опрыскиватели воздуха, грабли, лампочки, французские духи неясного происхождения, чулки «Сисси» (название, более приличествующее помянутому вами бюстгальтеру) и ярко-зелёные стеклянные чашки-блюдца с прилепленными к ним — для особо румяной красоты — золотыми цветами.

В 1990-е государство оставило нас, вызывающе самоуверенных максималистов, и школу — как среднюю, так и высшую, — в покое. Именно этому я обязана самым прекрасным в своём образовании: тому, что нас просто не трогали, на нас было наплевать, до нас не было властям никакого дела.

Вожделенная boring life. Блаженная страна. Это, собственно, главное, что случилось в девяностые годы — даже не свободы всякие политические, без которых в конце концов можно обойтись, и уж, конечно, не гусинско-березовский телевизор, без которого обойтись всегда хотелось, а то, что государство забыло о человеке — о ужас! о несчастье! о радость! — оно оставило человека в покое.

---

Зачем Ольшанский написал про работу? Как жирную кляксу поставил в финале. Перечеркнул ненужной буквальностью ощущение полёта. Раз не прилипают пошлость и быт, зачем о них? Читать это неудобно, неудобно за него. И ясно, как божий день, что для поездок в Италию и Таиланд нужны деньги, и, чтобы содержать любой загородный дом, они тоже нужны. И что девяностые были тем, чем они были, и журналистика — любая — играла в них не последнюю скрипку. Но разве недостаточно просто угадывать это между строк, оставляя подразумеваемым, неназванным, несущественным?

К чести авторов — оставить всё равно, раз написано; из песни слов не выкинешь — пусть будет.

А всё, что дальше, — чистая правда: «отказываюсь — быть».

---

Разве что перелистать «Опасные связи» в переводе Рыковой, отыскать «Весну Средневековья» или решиться наконец посмотреть фрагменты «Дау».